Завятка

Дневник миссионера

(воспоминания о миссионерской поездке в Марийский край,
совершенной в июне-июле 2000 года)


Лето 2000 года от Рождества Христова

Благодарни суще недостойнии раби Твои, Господи,
о Твоих великих благодеяниих, на нас бывших...



29 июня, четверг, день первый.

День начался с литургии. Сегодня четверг, и прокимен апостольско-миссионерский: «Во всю землю изыде вещание их…». Неужели это теперь и про нас? Неужели это хоть чуть-чуть к нам относится? Неужели сможем? И Евангелие отвечает: «Что тако страшливи есте? Како не имате веры?»

После завтрака укладываемся, кто-то что-то докупает, кто-то сдает экзамены, кто-то клеит иконы. Нужно поставить печать на свидетельства о крещении (1.200 штук), потом решить, сколько этих свидетельств мы берем, нужно встретиться с Галиной Сергеевной, которая щедро делится и бумагой для ксерокса, и идеями, потом говорит: «Отец Аркадий будет рад, он очень любит эти жития».

А еще нужно понять, что отвечать всем знакомым, которые, видя наши сборы, говорят примерно одно и то же: «Ах, какие вы счастливые! Я вам завидую белой завистью…»

И вот наконец молебен. Отец Александр говорит: «Нас по жизненному пути ведет Сам Господь и, как апостола Филиппа привел к жаждавшему веры человеку, так и нас приведет к людям, которые ждут святого крещения». Идет дождь. Стоим в дверях, прячемся. «Благословляется и освящается колесница сия…»

В половине третьего стартовали от храма под проливным дождем. Впрочем, уже на Таганке мотор заглох. Кто может, высказывает свои версии: «Наши свечи надо было ставить, софринские». Заново приклеиваем иконы к козырьку, чтобы ни от какой тряски они не отклеились. Свечи поменяли, но на Николоямской пришлось остановиться снова. Анатолий показал «пробитые» провода. В конце концов нашелся источник неполадок: что-то сгорело в неведомом никому из нас до сего часа коммутаторе. Поменяли, выехали наконец из Москвы (через 2 часа после старта). После Балашихи остановились у магазина запчастей; дождь уже кончился, и даже асфальт успел высохнуть. В лесу, насквозь пропитанном водой, всё мокрое, зелёное, чистое; дивные запахи земли и свежести… Просто не верится, что всё это нас ждет, что Москва позади. Жизнь заявляет о себе интересными подробностями: нужно купить широкий скотч, чтобы заклеить надписи на трубах храма: если маркер сотрется, собрать храм снова будет невозможно, потому что каждая деталь уникальна… Интересно, давно ли у нас открыт багажник и успело ли что-нибудь уже оттуда выпасть?..

Лена кормит клубникой, выдает каждому пакетик орехов с сухофруктами, наливает «Добрый сок» – вообще, все устроено очень уютно и по-доброму. Кажется, в Москве черный хлеб редко пахнет так вкусно…

Киржач. Кто-то спит, кто-то изучает карты. Держим путь на Владимир, потом на Чебоксары…

Интересная у нас команда: на 11 человек, выехавших сегодня, – 12 «хвостов»…

Владимир. Высокий мост над Клязьмой. Первый же съезд с дороги привел нас в красивейший лес с березами, соснами и спелой земляникой. Ужинаем растворимой вермишелью, молимся совсем в темноте, при свете фонариков. Отец Александр говорит: «Надо выехать в восемь». Ваня, объявивший себя Greenpeaceом, откликается: «Значит, я встаю в шесть и начинаю плющить банки».


30 июня, пятница, день второй.

Лена поставила свой будильник на 5.40 – и это положило начало приятным ранним подъемам, которые почему-то здесь мне даются безо всякого труда. В нашем кострище еще теплые угли; мне хотелось развести огонь без спичек; сочетание этого способа с Greenpeaceовским бензином было не очень удачным, впрочем, обошлось без ожогов. Выбранное вчера (наугад? или по компасу?) направление оказалось именно восточным, и к концу утреннего правила солнышко уже светило нам в глаза. Молитвы закончились многолетием Татьяна Евгеньевне, в честь ее дня рождения ели шоколадных зайцев; они немножко пострадали вчера от близости мотора, но виновницу торжества представили вполне достойно; сама она пока пребывает в Москве. Растворимое картофельное пюре в стаканчиках было встречено с сомнением, кто-то сказал: «Никак не могу понять, вкусно ли то, что я сейчас ем». Впрочем, с баклажанной икрой да с помидорчиком… В минуты последних сборов я наконец оценила нашу полянку по-настоящему: какая же там росла потрясающая земляника! Вечером после дождя она была кисловатой, а сегодня уже сладкая – и такая огромная, такая красная! Немножко жаль от нее уезжать…

Стартуем в 8.04 – приятно уложиться в заданное время. В ближайшей деревне наполняем флягу водой – и вот мы снова на трассе. Обсуждаем расстояния и сроки: вчера проехали около двухсот пятидесяти километров, на сегодня – 750: путь от Владимира до Нижнего Новгорода, оттуда до Чебоксар, потом Казань, от Казани до места назначения еще 180 километров. Видимо, это часов 12, Анатолий считает, что поменьше. Еще одно дело – Светлана обсуждает с батюшкой утреннее и вечернее правило. Автобус бежит бойко, а я наблюдаю, как постепенно уменьшается число комаров, вьющихся у лобового стекла. Интересно, что они облюбовали правый угол, подальше от Анатолия…

Пытаюсь найти на карте наши места. На юго-восток от Казани попадаются Дубьязы (интересно, что там растет?), Урняк, Шемордан, Русские Шои, Карелино, Шебордаш, Шушмабаш, Гоньба, Юмочка и даже Дым-Дым-Омга и Лудзи-Шудзи. А вот и Малмыж на реке Шашме, впадающей в Вятку.

В 10 часов объявлена первая «зеленая остановка», оказавшаяся красной от земляники. Ночные фиалки, первый подосиновик... На лобовом стекле остался уже только один комар, да и тот скоро исчез куда-то.

10.15. Гороховец. Домики с резными наличниками и украшениями на трубах. Монастыри, храмы, базар, пошли звонить в Москву. Сегодня пятница, и рыбы мы не ели, а вот на будущее спросить забыли: смягчится ли нам, дорожным, пост?

11.00. Узкий мост через Клязьму. Пока ждали своей очереди, чтобы по нему проехать, Лена разливала «Добрый сок», раздавала пряники. Продолжался завтрак уже на хорошей скорости, и немало было пролито сока…

Полдень. Нижний Новгород. Встали около какой-то шашлычной: в дороге при попытке открыть окно стекло чуть не выпало, но успели подхватить, остановиться, теперь вставляем вставлять…

Спим.

Три часа. Дождь кончился, и мы устроили обед на бетонных плитах. Ветер такой сильный, что скатерть приходится закреплять большими кусками «халвы», зато нет ни одного комара.

Соскучились. Прочитали распечатки о помощи при крещении. Батюшка раздает книги – хватило всем желающим. После шестисот километров выглянуло солнышко. Лесов всё меньше – поля, перелески, холмы.

В начале восьмого пересекли Волгу. Впереди – грозовое небо, широкая радуга и Казань.

Начало девятого. Объехали Казань, повернули на Малмыж. Снова впереди радуга, на сей раз целый мост, одним концом упирающийся прямо в дорогу. Третья радуга после поворота… Выехали из Татарии.

В 10 часов приехали – нашли наконец и Малмыж, и улицу Чернышевского в нем. Отец Борис встретил нас радостно. Большой дом, в котором раньше жил мулла, потом уехал куда-то, отец Борис сюда перебрался с матушкой полгода назад, а до этого жили в поселке в шестидесяти километрах отсюда. Рассказывает про те места, куда мы поедем: «Раз в год они нанимают автобус и приезжают сюда креститься – целый автобус набирается. Сегодня на службе было 4 человека. А вообще мало оттуда ездят; я выбрал места для вас, где нужнее всего живая вода слова Божия. Много там язычества. Какого? Предков своих обожествляют. Березы наряжают, тряпочки на них вешают, носки…»


1 июля, суббота, день третий.

Подъем в полшестого, старт в 6.10. Небо серое, но дождя пока нет. Богоявленский собор с приделами в честь Казанской иконы Божией Матери и святителя Николая. В левом приделе сразу приковывает к себе взгляд большой образ Спаса Нерукотворного – такие обычно чудотворные. И верно, батюшка говорит: «Образ чудотворный, мироточил в Неделю Торжества Православия», – и показывает следы мира. В правом приделе образ Казанской Божией Матери в Неделю жен-мироносиц мироточил. Поем в храме правило, садимся в автобус, провожаемые колокольным звоном и напутствиями отца Бориса. Выделенный нам батюшкой в провожатые Евгений говорит, что в Арыке нас ждут, многие намерены креститься. Живет там 800 человек. Регион сложный: татары, староверы, ну, и православных хватает. Но из этих православных – многие ближе к язычникам. А Большой Сатнур – уже чисто марийская деревня. Он от Арыка в десяти километрах. До Каксинвая (это я сейчас так уверенно пишу, а тогда выучить это название было непросто) еще 15 километров. «Староверов, правда, помаленьку перекрещиваем, но трудно даются. У меня самого жена была староверка». Света спрашивает, есть ли у них церковь. «Молебная была у них, сейчас заброшена». Ваня: А какие они староверы? «Беспоповцы. Да уж сейчас они никакие, ничего о вере своей не знают, одно упрямство осталось: мы староверы».

Евгений продолжает рассказывать: «Места-то дикие. Я в прошлом году в шесть утра выехал на мотоцикле с коляской, в два домой вернулся – десять вёдер белых грибов набрал».

Торопимся к реке Вятке; к первому парому – семичасовому – успели, ждем своей очереди на него въехать. И грузовиков, и легковых машин довольно много. Село называется Гоньба, когда-то здесь была церковь… Возвращается Евгений, договаривавшийся о бесплатном переезде для нас: «Таможня дала добро: кассирша из наших прихожан». Рассказывает, как зимой здесь «намораживают» дорогу: наливают воду поверх речного льда. «По весне лед уже как киржак становится, в 2-3 слоя, сапоги в него проваливаются, а дорога стоит». И продолжает: «Живем мы в зоне рискового земледелия: чернозема нет, пески. Картошка хорошо растет, а больше ничего. Удачно вы попали: с картошкой мы сейчас уже закончили, а сенокоса еще нет. Жара уже прошла…»

В 7.30 отплыли; сама переправа заняла всего 5 минут.

И вот мы в Арыке – деревне, которой у нас сначала в плане не было, но в которую настойчиво звал глава местной администрации. Подъехали к дому Людмилы Федоровны, директора школы. Она говорит: «Неделю вас уже ждем, объявление висит». Жить мы будем в интернате – в нем в течение учебного года живут дети из дальних деревень. Сейчас в выходные он пустой, а в будни дети в нем спят днем или играют. В этом году удалось устроить летний лагерь, потому что выделили деньги, и детей собирали, чтобы подкормить. Сегодня и завтра никого, кроме нас, здесь не будет, а в понедельник придется потесниться. Потом выяснилось, что ради нашего удобства лагерь на понедельник отменили – впрочем, на занятия мы детишек все равно ждем.

Устроились мы великолепно; никто не спорил, когда я заняла кровать под огромной фотографией родной Карелии: кажется, только вчера наша байдарка шла мимо того каменного островка, а на этой плите я еще сегодня утром мыла миски… Впрочем, в таких «утешениях» пока необходимости не возникает, потому что всё вовремя и всего в меру: голод приходит всего три раза в день аккурат к началу трапезы (бывающей, впрочем, в самое разное и иногда непредсказуемое время); сон валит с ног минут через пять после конца вечернего правила; на какое бы время ни был назначен подъем, он почему-то всегда в радость… И люди вокруг – много-много хороших людей, которые крепче и правильнее меня, и учить меня им нетрудно, они как-то незаметно это делают…

От того, что произошло, как только были выбраны комнаты, я до сих пор не могу опомниться: Саша включил в розетку компьютер, набрал и распечатал на цветном принтере составленное батюшкой объявление с нашим расписанием… Несколько таких объявлений были заклеены в файлы, их повесили в разных концах деревни. Пока печатается объявление, я собираю рюкзак для первой торговли.

Евгений ведет меня к магазину, представляет продавщице, добывает где-то низенький удобный столик. Вот и первый покупатель: бабушка благодарит за то, что приехали, покупает внучке крестик. Рядом с висевшим на двери магазина объявлением о том, что Московская патриархия будет бесплатно совершать: 1) крещение, 2) причащение, 3) освящение, 4) соборование – вешаю наше, красочное. Прячу за прилавком свое имущество и иду домой: часов на одиннадцать назначен завтрак. Кормят нас в школьной столовой, заботится о нас повариха Валентина, которая сама все нам готовит. После завтрака иду торговать – пришлось бежать, чтобы успеть до дождя. Устраиваюсь на крылечке, отгородившись сзади от ливня плащ-палаткой; временами книги от брызг закрываю папками и файлами. Подбегают, подъезжают на велосипедах и мотоциклах люди, вбегают на крыльцо и, отдышавшись и поздоровавшись, начинают смотреть книги, читать объявление, задавать вопросы. Покупают в основном крестики; я сижу и надеваю их на сутаж, успеваю с трудом. Детям нравятся дешевые иконки, а некоторым просто нравится сидеть на ограде крылечка, листать книги, слушать, как я отвечаю на неизменный вопрос «Сколь стоит?» и комментирую расписание служб. Подходят отец Александр с Иваном, они смотрели пруд и решили, что для крещения он не годится: с одной стороны берег слишком крутой, а с другой, пологой, шумит чуть ли не целый водопад, который будет все заглушать. В объявление дописываю слова о записи на крещение («здесь и возле школы»). К трем часам мне надо идти на обед, приходится забирать с собой всё, так как в магазине к этому времени уже перерыв, а уходить раньше мне не хотелось. Дети помогают с удовольствием, приходится даже изобретать, чтобы ноши хватило всем. Пришедшие вознаграждаются зрелищем невиданным: возле интерната уже стоит храм. Дом закрыт, а детей я опрометчиво отпустила; приходится всё нести в школу, перед которой разлился ручей. Переходить его по шатким досочкам страшно: а ну как я с чужим столиком да со своим драгоценным рюкзаком да в эту грязную воду?.. К счастью, столовая наша на втором этаже и путь от дома до школы из нее просматривается прекрасно: вышли «паромщики», помогли переправиться. Часов до четырех мы обедаем, успеваем и наесться, и отдохнуть, и нашутиться вволю. Снова иду к магазину, ждавшие возле школы девочки помогают донести стол. Теперь люди уже приходят записываться на крещение, спрашивают иконы (в том числе маленькие, «с собой таскать»), свечи (их-то я не предусмотрела!) и даже «пропуски» (судя по жесту, это венчики; видимо, если у усопшего на лбу такого нет, его в Царствие Небесное не пропустят).

Переношу торговлю к интернату: в пять часов после малого освящения храма начинается первая в нем вечерня, первая исповедь. Возле меня крутятся дети, они то отходят к храму, то возвращаются к книгам и иконам. Спрашиваю одного из них, Витю:

– Ты крещеный?

– Ну, – и ответ, и тон его слуху москвича кажутся довольно грубыми, но по лицу ребенка видно, что он отвечает вполне почтительно и впридачу робеет. Оказывается, тут все так говорят, и после двух-трех диалогов я привыкла к тому, что это означает «да», и перестала внутренне вздрагивать.

– А где же твой крестик?

– Так потерял.

– Купи.

– Так денег нету.

Я дала ему крест, и он еще долго сидел рядом со мной на завалинке со своим младшим товарищем, мылил руки травой мыльнянкой и у каждого подошедшего своего приятеля спрашивал: «Крестика у тебя нет? И денег совсем нет?» – и посматривал на меня, смущенно улыбаясь.

В какой-то момент детей собирается несколько, подходит девочка, в этом году окончившая школу, спрашивает: «А как это – исповедоваться?» Я пытаюсь рассказать, да так увлекаюсь, глядя в ее внимательные глаза, что аж у самой мурашки бегут по коже. Наверное, я говорила больше для себя, чем для этих детей, потому что уж я-то в результате точно поняла, что такое исповедь, а девочка эта наутро опять задала мне тот же вопрос – на сей раз я не стала подниматься в заоблачные выси, а просто указала ей на батюшку, на крест и Евангелие на аналое. Видимо, этого оказалось достаточно – она пошла исповедоваться.

Оставляю торговлю Саше – нас пригласили в баньку, стоящую на конце нашей же улицы. Впервые входим в марийский двор. Он наглухо огорожен забором, домом и службами, в ряду которых находится и баня. Называется она здесь, несмотря на наличие трубы, баней «по-черному» – как нам объяснили, это потому, что стены ее черны от копоти. А в остальном все очень чисто и уютно. Ухожу я оттуда первой, чтобы отпустить торгующих, но встречает меня совершенно неожиданное благословение отца Александра начать беседу перед крещением. Кто я такая, чтобы?.. Но вот они – люди разного возраста, кажется, больше десятка, слушающие внимательно и очень-очень серьезно, вот он – храм, ко входу в который я должна их подготовить, а вот и они – слова, посылаемые свыше… Рассказываю подробно о грехопадении (пожалуй, это единственное, о чем я могу говорить без подготовки) и кратко о спасении; от серьезности ситуации временами захватывает дух… Впрочем, без отсебятины не обошлось: мне потом указали на употребленное мною сгоряча слово «абсурд», наверное, и еще что-то было непонятное… Вторая часть беседы – батюшкина; он говорит подробно о таинстве и о грехах, поскольку исповедовать перед крещением возможности нет.

За ужином решаем вопрос о продаже свечей на службе, о завтрашнем распорядке дня. Поскольку сегодня очень многие записались на освящение домов, Павел садится рисовать на белых наклейках кресты.

На вечернем правиле поем так: «Благодарни суще недостойнии…», «Слава», дальше тропари митрополиту Филарету, святителю Николаю, царевичу Димитрию, целителю Пантелеимону, «И ныне», «Твоих благодеяний и даров туне…». Отбой в полночь. Подъем предстоит ранний: в миссионерском походе вечером служится вечерня, а утром – утреня, после которой Божественная Литургия.


2 июля, воскресенье, день четвертый.

Встаем до семи, автобус уезжает в какую-то деревню, откуда надо привезти бабушек, по дороге заедет на пасеку, где у Евгения двадцать ульев, а у его напарника Владимира – восемьдесят. Евгений обещает попросить напарника, говорит: «Он льет свечи, настоящие: восковые, макальные». Во время утрени автобус вернулся: бабушки приехали, а свечей нет и не будет, хозяин пасеки не успеет их отлить. Ксюша мне, недотепе, выделила-таки пачечку на продажу, и мы с Ваней, не сговариваясь, решили, что цена должна быть высокой. Действительно, свечи по пять рублей спросом не пользовались, за службу купили всего полпачки. В основном покупают крестики (себе, внуку, снохе), пишут записки. Сочиненную нами вчера инструкцию читают немногие, кто-то пишет сам «Арысенти (Арсения, это имя тут все произносят с «т»), Даша, Коля»… Бабушки диктуют свои «помятки» мне, и никогда не спорят, когда просишь указать церковную форму имени каких-нибудь Элеоноры или Эдика. В Москве, помнится, иногда приходилось доказывать, а здесь люди так хотят, чтобы все было правильно, так доверяют тому, что им говоришь…

И еще одно, невиданное: некоторые бабушки пришли на службу в национальных костюмах. Это короткие домотканые платья с вышивкой, в основном красной, по подолу, вороту и запястьям, поверх платья надевается что-то типа черного халата (по крайней мере, из такой материи сейчас шьют халаты для труда), он чуть короче, чтобы видны были узоры, вышитые на подоле платья. Но самое интересное – это «чурюк», который надо лбом выступает из-под платка небольшим стоячим треугольником, а сзади, если платок короткий, виднеется из-под него закругленным хвостом. Он расшит бисером, раковинами и старинными монетами. В Арыке мы больше всего видели таких костюмов на службе, дальше их стало чуть меньше.

Причащался 51 человек, а наша задача во время причастия состояла в следующем: Саша стоял до Чаши, помогал людям складывать руки, спрашивал имена, называл батюшке. После причастия Катя направляла их в сторону столика, я их встречала (некоторых «ловила»), подавала запивку. У нас с Олей, наполняющей стаканчики, борьба: нальешь запивки мало – кажешься сам себе жадиной, да и останется изрядно, а нальешь побольше – люди либо оставляют половину, либо, еще не запив, спрашивают: «Это все пить?» Что стоит за этим вопросом: скромность? Или им просто трудно выпить много горячего? Впрочем, к следующей литургии мы уже установили и оптимальную температуру, и количество. Хорошо, что ни одна служба не пришлась у нас на ветреный день: опорожненные одноразовые стаканчики улетали от малейшего ветерка.

Водосвятный молебен закончился в полдень; раздав воду, можно закрыть храм и идти завтракать. Усталость дает себя знать; впрочем, оказалось, что лучший способ взбодриться – это перебрать в уме дальнейшее расписание на сегодня. Поняв, что в нем нет ни минуты на то, чтобы думать об усталости и об отдыхе, провожаю Катю к магазину торговать, сама начинаю в храме беседу перед крещением. Второй раз все немного проще, только приходится временами делать замечания: на передней скамейке пристроился дедок, который на мои вопросы «Знаете ли вы?..» каждый раз кивает на сидящих рядом с ним парнишек: «Вот они не знают, вот их спроси».

Люди начинают приносить гостинцы: хлеб, пряники, клубнику, молоко. Про последнее мы еще не знаем, можно ли нам его пить. Но вот наконец приехали из Москвы Татьяна Евгеньевна и Егор (появились они как раз во время крещения) и передали, что вопрос о молочном должен решить отец Александр…

В 3 часа начинается крещение, я сижу со списками, выписываю свидетельства (жаль, что не взяла с собой хороших ручек, чтобы писать их красиво!). Крещаемые выстраиваются “покоем” в храме, составляется их список с крестными, всем дается “Символ веры” по-славянски и по-русски… Младенцев батюшка крестил прямо в храме, мужчин увели в сруб, а для женщин завесили палатками окна нашей веранды, между коридором и надувным бассейном повесили на веревке пододеяльники. Ксюша сверху показывала отцу Александру, где находится голова очередной крещаемой, подавала ему крестик, протягивала рубашку… Крестив трех-четырех, батюшка шел к срубу, а здесь пока готовились следующие…

Дописав свидетельства, иду в храм, чтобы сверить свои списки с тем, что был составлен для батюшки – увы, там имен больше! Вот таинство закончено, батюшка вызывает крещенных по одному, вручает Евангелие и свидетельство. Как трогательно выходят малыши! Крестные или мамы, выталкивая их на середину храма, улыбаются радостно и чуть смущенно… Когда все прочитано, остаются только люди, не успевшие или не сообразившие записаться и отметиться перед крещением. Быстро дописываем недостающие свидетельства, кто-то просит вписать имена крестных. О последних приходится каждый раз спрашивать, были ли они здесь – крестных “ставят” ребеночку при рождении, а сегодня они могли быть где угодно: на работе, на сенокосе, за Вяткой, в другой деревне…

Крестилось 45 человек.

Иду в столовую раньше всех, чтобы в шесть часов начать в храме первое занятие воскресной школы. Ставим две скамейки, кладем коврики, я раздаю “Молитвословы для детей” и начинаю по ним занятие. На одном коврике устроились мальчики лет восьми-девяти, они то слушают, то начинают что-то объяснять друг другу, учить креститься, переспрашивать у соседей… В идеале с ними бы надо заниматься отдельно. Зато какие лица у девочек!.. Они не устали даже тогда, когда я почувствовала, что мне нужен перерыв. Я ведь много лет уже не проводила целиком устных уроков; на русском немножко подиктуешь, немножко пообъясняешь, немножко поспрашиваешь, а потом они вообще упражнение из учебника списывают… В результате вместо заявленных двадцати-тридцати минут занятие получилось почти часовым. Мы остановились перед “Символом веры”; спросив их разрешения на домашнее задание, я велела прочитать его и перевод, а также прочитать все остальное и, если что будет непонятно, вопросы записать или запомнить, а завтра прийти с ручками или карандашами. Судя по количеству оставшихся книжек, на занятии было двадцать восемь человек.

К восьми вечера на беседу никто не пришел; впрочем, люди подходят записываться на крещение, что-то покупают… Когда мы возвращаемся с ужина, на запыленном нашем автобусе обнаруживаем надписи: “Москва, приезжайте еще! Мы вас любим! Мы всегда за вас!” Вечером на крылечке смотрим через видеокамеру запись сегодняшнего крещения, дети радуются…

Приехала Оля, так что мы наконец все в сборе. Отец Борис передал с ней несколько пачек разных свечей. На больших листах ватмана Павел рисует контур храма, чтоб завтра дети раскрашивали. Отбой в полночь.


3 июля, понедельник, день пятый.

Сегодня первый раз читали полное утреннее правило. К десяти часам дети пришли на занятия с букетами цветов, вручили мне и Ксении Геннадьевне. Учителей у них оказалось больше, чем они предполагали: сначала Светлана Игоревна пела с ними “Святый Боже”, “Царю Небесный” и “Отче наш”, во время ее занятия Катя насчитала пятьдесят человек. Потом детей стало еще больше (судя по добавочным молитвословам). Света ушла с батюшкой освящать дома, а я увела детей в тень: к счастью, возле сруба были и доски, и бревна, и место для скамеек. В основном мы разбирали с ними “Символ веры”, ставили ударения, внизу на полях писали перевод непонятных слов. Кратко прошлись по следующим молитвам, поставили ударения и в них. А вот к предыдущим не вернулись – а жаль, надо бы. Но ведь занятий планировалось не два, а четыре… Занимались мы с ними почти час, потом я разделила их на три группы (по классам, получилось 1-4, 5-6, 7 и старше). Одни с Татьяной Евгеньевной вырезали ангелочков, другие с Ксенией Геннадьевной раскрашивали храм, старших я отвела обратно в тенечек и попыталась почитать им жития. Кажется, получилось не очень интересно, к тому же я к этому времени уже подустала, то голос вдруг пропадал, то дети решали, что нужно посмотреть, что делают младшие, то младшие приходили в гости к нам. В какой-то момент оказалось, что всем детям нужны наши автографы на молитвословах, на этом занятие закончилось само собой – пришлось срочно вспоминать подходящие пословицы… Сначала брали автографы только у учителей, назавтра самые сообразительные стали подходить и к Ване… Наверное, после этих автографов я бы уже ни на что не была способна – к счастью, на мой вопрос “Кто тут самый хозяйственный?” одна девочка вполне серьезно подняла руку, кажется, она вполне справилась с раздачей конфет и печенья. Павел с Ксюшей отводят детей смотреть мультики к учителю начальной школы, мне разрешают не ходить.

Подъезжает машина, из нее выходит сопровождавший батюшку Максим с рюкзаком, полным еды, уезжает обратно, сказав, что срочно нужно дорисовать крестов, так как людей, желающих освятить дома, оказалось значительно больше, чем мы ожидали. Подобрав двух-трех отставших детей, бегу в дом к учителю. У калитки ручка из коровьего рога, во дворе молчаливая собака и много-много пар детской обуви на крылечке. В дом ведет дверь с такой же ручкой, дети уже расселись на диванах и на ковре, смотрят “Конька-горбунка”. Оставляем их на Ксюшу, Павел идет рисовать кресты, у нашего крыльца дежурят три гонца-велосипедиста, которых по очереди отправляем к батюшке с новой партией готовых наклеек.

Потом нам рассказали, что все они, не сговариваясь, почему-то говорили одно и то же, вручая наклейки: “Вам письмо”…

Еще одно крещение. На беседе перед ним было всего двое мужчин – это не моя аудитория. А потом пришел тот Иван, странный и робкий, все время прячущий лицо в смятой в руках шапке, которого я вчера довольно активно уговаривала, когда торговала у магазина. Тогда он говорил почти на все только “не знаю”, а вот сегодня пришел и крестился.

Народу было много, и запись шла довольно напряженно, что-то мы не успевали, что-то путали, постоянно возвращался и рвался поговорить не допущенный ко крещению Евгений с мутными глазами – и вдруг мне протянули рамку с сотовым медом. Он был и сам по себе чудесен, и прекрасным потом оказался лекарством для моего горла, уже отвыкшего от таких нагрузок.

В шесть часов служили вечерню, в восемь – панихиду возле памятника погибшим. Имена их, к сожалению, неизвестны, только в школе на втором этаже стенд с цифрами: сколько из какой деревни ушло на фронт, сколько вернулось, сколько погибло…

Мы с Катей уходим в баню (чуть ли не к председателю!), хозяйка приносит нам туда соку… После нас в баню отправились ребята, а Света с Олей и Егором ушли в гости, записывать пение бабушек и фотографироваться в марийских национальных костюмах. В результате на вечернем правиле нас было всего пятеро из четырнадцати, так что читать его досталось мне, а пришедшие к отпусту выслушали то, что они должны были выслушать. Мы, конечно, вернулись вовремя, но ушли-то все равно без спросу…


4 июля, вторник, память преподобного Максима Грека, день шестой.

Снова (и в последний раз) служим в Арыке утреню и литургию. Когда Света собирает детей петь “Святый Боже”, становится видно, что дети составляют половину прихожан нашего храма. Света так улыбается им… Они отходят довольные, гордо посматривая на мам и бабушек. Многие пришли на службу с молитвословами не только потому, что собирались петь, но еще и занятия сегодня ожидали – жаль, что его не будет.

На службе причащалось девяносто человек, к девяносто первому отец Александр ездил домой. После службы та самая хозяйственная девочка напоминает мне, что нужно повесить в школе раскрашенную вчера картину. Иду со страхом: а вдруг не найдется места? Школа ухоженная, уютная, везде стенды и фотообои, не новые, но хорошо сохранившиеся. Дети приводят меня к пустому реечному стенду на втором этаже, кто-то из учителей выносит из учительской кнопки, все вместе прикрепляем картину, отходим, чтобы посмотреть – она прекрасна…

Дома торговля не прекращается: постоянно подходят люди за святой водой, книгами, иконами. Тут же крутятся дети; они провожают меня в библиотеку, куда я отношу первую коробку книг из трех приготовленных накануне. В библиотеке множество цветов (таких пышных я в Москве, кажется, не встречала) и есть даже полочка книг “К 2000-летию Рождества Христова”.

Надвигается черная туча, поэтому мы завтракаем без мужчин, которым надо срочно разобрать храм до дождя. Пробую им помочь, меня не прогоняют; конструкция оказывается простой и приятной, все держится на липучках и шпильках с брелочными колечками… Под первые капли дождя зашнуровываем последние трубы – успели. Сборы, погрузка в автобус… На месте, где был престол, сосед уже вбил четыре колышка, которые определят место будущей часовни… Машем на прощание детям – и едем в Большой Сатнур, с которого, собственно, и должна была наша поездка начаться.

По дороге Евгений рассказывает о том, чего мы сами не заметили: наша деятельность всколыхнула живущих в Арыке староверов, они были очень недовольны, что их внуки крестились у нас в православие. Евгений говорил им на это: “А сами-то вы что же? Где ваша молитва? Где ваша работа? Где ваше кладбище?” Дело в том, что своего кладбища в Арыке нет. Раньше хоронили в Гоньбе (там была и церковь), а теперь, когда ни весной, ни осенью, ни в дождь автобусы не ходят, а летом, если Вятка пересыхает, не ходит и паром, – старики боятся помирать. Землю для кладбища в Арыке сельсовет выделил давным-давно, штакетник для изгороди завезли, да на этом дело и остановилось: кажется, из тех же староверов кто-то сказал, что первым огородивший кладбище будет первым на нем похоронен… Печальную эту историю нам рассказывала и повариха Валентина, просила отца Александра освятить кладбище, но он оставил это отцу Борису.

Еще Евгений говорит, что нам обязательно нужно ехать в Малую Шабанку – там народу много и нужда в нас большая, а обстановка там гораздо менее благоприятная, чем в Арыке. Впрочем, про Большой Сатнур нам тоже говорили, что там будет хуже, глуше, грязнее…

Подъезжаем к школе, там нас уже ждут: освободили класс, вымыли там полы. Встречает нас директор, Наталия Вячеславовна, дает по нашей просьбе для проживания другие классы, ключи от кабинетов химии и физики, чтоб там заниматься с детьми, показывает столовую… Рассказывает о школьных проблемах: детей становится меньше, ставки учителям снижают, одному учителю приходится вести одновременно два класса: для одного ряда математику третьего класса, для другого ряда – русский четвертого… Оказывается, в Большом Сатнуре не полторы тысячи жителей, как было обещано, а около четырехсот. Нам говорят, что все они очень робкие, вряд ли будут записываться на крещение, а вот если список где-нибудь положить и оставить, его быстро испишут…

Объявления напечатаны, иду к магазину, Егор несет мне парту, прикрываясь ею, как зонтиком; провожают нас две девочки. Народу немного, но на крылечке опять пристраиваются дети. Сначала это восьмилетняя Маша из Арыка, со светлыми кудряшками и с вопросом: “А Вы в Москве Элю знаете?” Потом двое парнишек, я рассказываю им о том, как мы добирались, они очень удивляются тому, что в Москве нет парома. Разговаривали мы довольно долго, и я спросила, не пора ли им домой. Старший на это ответил: “Да, пойду сейчас скотину загоню и вернусь”. А младший еще не знает забот: “Да нет, меня не теряют. Вчера в двенадцать с дискотеки пришел, так мама ничего не сказала”. Потом подошел Вася непонятного возраста, большой, неуклюжий, постоянно моргающий под сильными очками. Кажется, он сказал, что ему двадцать лет, но я могла и неправильно расслышать. Он крещеный, зову его посмотреть на сборку храма, прийти на исповедь.

Продавщица собирается закрываться, помогает мне занести парту в магазин, я иду готовиться к занятию. Выбираю кабинет географии, вешаю иконы, носим стулья. Детей пришло человек сорок (опять считаю не их, а розданные молитвословы), возраст очень разный, я начинаю почему-то не с молитв, а с рассказа о грехопадении. На вопрос о том, кто крещен, подняли руки почти все, но человек пять сразу сказали смущенно: “Нас в клубе крестили”. Я тогда не обратила на эти слова внимания (ведь и мы могли бы крестить в клубе, если бы не было храма, если бы не пустили в школу и т.д.), а позднее стали известны интересные подробности: приехали двое, один совсем пьяный, другой то ли певчий из Малмыжа, то ли дьякон, собрали желающих в клубе, поводили по кругу, взяли с каждого по сто рублей и уехали; говорят, еще и подрались потом на пароме. Отец Александр сказал, что разбираться будет священноначалие, но он таких причащать не может. Некоторые из них у нас крестились.

Слева от меня сидят мальчики лет по четырнадцать, временами саркастически хмыкают, но не мешают. Труднее совсем маленьким: на коленях у старших братьев и сестер сидят трех- и четырехлетние, некоторые довольно непоседливы. Главного слушателя на сей раз я выбрала себе не очень удачно: взрослую девочку в последнем ряду, которая очень внимательно слушает и первой отвечает на вопросы. Есть и среди мальчишек хорошие слушатели, а уж на девочек, сидящих прямо передо мной, я дольше секунды смотреть не могу: так открыты их лица и души, так пронзительно чисты их доверчивые глаза. У входа в класс Ксюша, она то приносит стулья для опоздавших, то рассаживает их, то направляет на нас камеру, то пытается намекнуть мне на то, что я слишком долго адресую свой рассказ той Лизе с последней парты. Записка меня и устыдила, и обрадовала почему-то: “Много маленьких. Говори попроще”. Пытаюсь переключиться на детишек помладше – не знаю, удалось ли…

Ближе к концу занятия раздаю молитвословы – “тем, кто умеет читать”, чтоб не было обидно младшим братьям. Самый старший из парней говорит: “Мне не надо”. Видимо, послушал меня и понял, что ему неинтересно. Позже я сообразила, что не надо было, наверное, настаивать, но тогда как-то само собой у меня получилось: “Сколько тебе лет? Пятнадцать? Неужели ты не умеешь читать? Не может этого быть!” Удивленный постановкой вопроса, парень протянул-таки руку за молитвословом.

Сатнур – по-марийски “Ивовый луг”.

Попыталась вчера записать Егору на диктофон рассказ о воскресной школе в Арыке и здесь, но нажала не ту кнопку – сегодня рассказываю заново, надеюсь не обмануть его ожиданий.

Вымытый для нас класс тоже пригодился: он оказался как раз напротив храма, так что мы читали в нем утреннее и вечернее правило. Вечером снова читать досталось мне…


5 июля, среда, день седьмой.

Сегодня среди миссионеров появился первый больной, им оказался Ваня. Татьяна Евгеньевна чем-то его поит, братья кормят сухарями и поливают сверху водой торчащую из спальника голову. После интенсивного и всестороннего курса алтарник наш пошел на поправку; выезжали мы из Большого Сатнура уже все здоровыми.

Поскольку в Арыке мне не хватило занятий, здесь решили назначить два в один день. Первое из них – в девять утра; нам сказали, что детям так удобнее. Их сегодня меньше, чем вчера; старшие мальчики не пришли. После занятия пишу всем на бумажках, когда у них и у их братьев и сестер именины. Катя идет торговать к магазину, я устраиваюсь на крылечке. Подходит мальчик Саша с пионерским значком, я предлагаю ему поменяться, но найти свой единственный значок, специально для этого взятый из Москвы, не могу – зато могу подарить ему икону Александра Невского.

В два часа начинается крещение, пришло 36 человек, в том числе кое-кто из тех, кого “крестили” в клубе. Я закрываю торговлю, вношу парту в вестибюль, чтобы не отвлекали, пишу свидетельства. Мимо меня в классы проходят крещаемые. Конечно, списки опять не совпадают, пишу пока только имена, чтобы после добавить все остальное. Какой-то не вполне трезвый крестный, сидящий под березами с сигаретой, настаивает, чтобы я записала ребенка, которого я не могу найти даже в батюшкином списке. Иду советоваться с испуганной пожилой крестной, оказывается, он назвал совсем другого ребенка, а в остальном все правильно, человека действительно надо записать.

В шесть вечера служили вечерню, и я с радостью увидела пришедшего на нее “моего” Васю; в половине восьмого началось крещение (его назначили для тех, кто днем работает), в это же время началось третье занятие воскресной школы. Детей меньше, чем утром, некоторые из ходивших крестятся сейчас, некоторые, крестившиеся с утра, уже стоят восприемниками (в том числе моя Лиза). Пробую начать с “Царю Небесный”, многие подпевают. В какой-то момент дети начинают рассказывать: “А у нас по деревне снежный человек ходит”. “Вообще-то я верующий, но всякой нечисти боюсь”. Когда доходим до тропаря Рождеству, мальчики рассказывают, как ходят ряжеными: “ Наденем овчину наизнанку и всё наизнанку, к рукавам консервные банки привяжем, лицо сажей вымажем, чтоб не узнали, ходим по домам, поем. Где конфет дают, а где гонят – мы убегаем, прячемся”. Что поют – не вспомнили.

Отпустив детей рисовать, иду писать свидетельства. Крестится шестнадцать человек, и наконец-то списки совпали. Дети приходят, уходят, смотрят книги. Как много в Большом Сатнуре Александров! Одному дарю житие Александра Невского, он с гордостью рассказывает, что всем Александрам деревни должен это житие прочитать. Учительница говорит ему: “Попробуй теперь пошуметь у меня на уроках!” Другому продаю календарь, чтоб он давал всем желающим. Ведь и не проверишь теперь, получилось или не получилось…

Некоторые дети приходят уже не к нам, а просто постоять на родном школьном крылечке, ведут на марийском своем языке разговоры, явно не относящиеся ни к чему возвышенному. В половине десятого наконец все закончили, свернули, закрыли, сели ужинать (без девочек, ушедших в баню). Люди несут и несут варенье, сметану, яйца, только что испеченный хлеб… Одна женщина никак не могла понять, почему мы не хотим принять мяса, хотя бы в суп. Спрашивает меня, что делать, если везла из Малмыжа освященную землю высыпать на кладбище, да забылась, зашла с нею на минуточку домой. Конечно, сразу спохватилась, быстро выбежала, а все-таки боязно… “Вот спасибо, что объяснили, а то ведь мы эту землю всегда сразу на кладбище несем: если ночь, то с фонарями, с машинами, с фарами – боимся, а несем”. А вторая говорит вроде бы о прошлом, но почему-то в настоящем времени: “Мы ведь пионерки-комсомольцы, воспитаны неверующими, ничего не знаем, не умеем. Я вот в Малмыж когда езжу, на службе подпевать подпеваю, а креститься стесняюсь, потому что не умею правильно”. Хорошо, что разговор происходит в нашей трапезной: встаем перед иконой, крестимся, кланяемся. Она благодарит за науку: “А то ведь мы пионерки-комсомолки…”


6 июля, четверг, Владимирская, день восьмой.

На литургию снова пришел мой Вася, исповедовался и причащался. После службы вешали с детьми картину, фотографировались с Наталией Вячеславовной и с детьми. На обед я опаздываю: очередь желающих узнать именины не пускает. Кто-то пошел смотреть марийские костюмы, а нам бабушки принесли их прямо сюда, что-то дарят музею, а свадебный наряд принесли померить. Надеваю рубашку и фартук; красиво, но маловато, а вот Оле пришелся впору целый праздничный костюм. Раздаем последние иконы, продаем последние книги – и пора собираться.

Дорога в Каксинвай оказалась удивительно красивой, хотя автобусу, наверное, не очень нравились рытвины и лужи. Бывалые миссионеры обсуждают планы поездки в Синегорье, изучают на карте возможные маршруты, подключая батюшку, который с азартом начинает решать геометрическо-географические задачки; новички, лишь понаслышке знающие об этом чудесном месте, предпочитают вовремя попасть в Москву и наседают на отца Александра с другой стороны...

В Каксинвае автобус остановился на центральной площади, между “Домом культуры” (его тут все, разумеется, называют клубом, а еще прибавляют, что раньше он был домом священника) и сельсоветом. Встретили нас семь бабушек, вставшие солидным таким полукругом. Первое, что мы узнали об этом селе, это то, что здесь был храм, который сгорел в 1931 году. Кое-кто из стоящих передо мною был в этом храме крещен. Разумеется, я сразу спрашиваю, как храм назывался – бабушки не знают, начинают перебирать имена тех людей, которых бы можно об этом спросить. Вспоминают Алексея Петровича, который нашел изображение этого храма в каких-то то ли губернских, то ли епархиальных ведомостях, срисовал, теперь картина висит в клубе, кажется, там и название написано. Понятно, что в клуб мне хочется попасть как можно скорее.

Как переводится слово “Каксинвай”, бабушки не знают, предполагают, что это удмуртское название.

Подходит отец Александр, звонивший в Синегорье: там сейчас сенокос в полном разгаре, в селе народу осталось совсем немного – человек десять бабушек, так что на службу почти никто не придет, ехать не к кому. Рассказываем ему о том, что здесь был храм, он говорит: «Наверное, в честь Успения или в честь Рождества Богородицы»… Приходит председатель, открывает клуб, я бегу к картине, на ней изображена большая красивая деревянная церковь с подробной историей.

«В 1894 году жители деревни Каксинвай Малмыжского уезда подали прошение об открытии у них своего прихода, поскольку из-за дальнего расстояния ездить в другие места было непросто. Приход с центром в селе Каксинвай открыли по указу Синода от 4 сентября 1895 года и определению Вятской епархии от 4 сентября 1900 года. Всего в приходе в 1916 году насчитывалось 766 дворов, в которых жили 2501 мужчин и 2564 женщины. Русские из общего числа жителей составляли 2968 человек, удмурты – 1695, марийцы – 402.

Деньги на постройку в Каксинвае церкви собрали всем миром. Деревянная Рождество-Богородицкая церковь была построена на каменном фундаменте в 1899 году. В одном комплексе с ней находилась и деревянная колокольня. Крышу церкви покрыли железом, стены обшили тесом, покрасив снаружи и изнутри масляной краской.

Внутреннее убранство церкви было небогатое. Не хватало подсвечников. Обычных в такого рода зданиях напрестольного Евангелия и меднозлаченного (или посеребренного) ковчега не было совсем.

Зато библиотека насчитывала 127 томов светских книг, не говоря уже о служебных, которые безвозмездно были присланы в Каксинвай Синодом по прошению служителей. Освящение однопрестольной церкви во имя Рождества Пресвятой Богородицы состоялось 10 октября 1900 года.

В 1916 году в селе насчитывался 41 двор. Земская школа в Каксинвае была открыта еще в 1896 году. /…/

В 1938 году церковь в Каксинвае сгорела…»

Среди многих-многих пожертвованных нам икон, в основном маленьких и бумажных, была всего одна большая, на дереве, покрытая лаком, в прекрасном состоянии – икона Рождества Богородицы. Уже несколько раз в Арыке и Большом Сатнуре приходила мне в голову мысль отдать ее тем, кто просил крупных икон, подарить тем, кто нас встречал и кто нам помогал, – но она ехала сюда…

Да и вообще удивительная это вещь – коробка собранных прихожанами икон. Иконы из нее продаются, дарятся, время от времени создается впечатление, что уже ничего в ней не осталось, но вот пятый, десятый человек что-то просит, я начинаю искать безо всякой надежды – и вдруг оказывается, что есть именно Неопалимая Купина, или “чтоб много святителей”, или нужного размера икона Спасителя… Впрочем, чаще просят именные иконы (зря мы их не закупили) или что-то неопределенное: “для здоровья”, “в дорогу” или даже “от давления”.

Когда поставили храм, вымыли полы в клубе и сели на крылечке, появился человек на мотоцикле, обогнул с запада храм, остановился рядышком: “Здравствуйте, молодежь! Что за шатер? Представление будет?” Отец Александр отвечать ему не стал, спросил имя. Оказался это Алексей Петрович Пирогов, председатель общества инвалидов и ветеранов войны. Воевал “и в химии, и с катюшей, и на танках”, мотоцикл свой собрал лет сорок назад, с тех пор на нем ездит. Это он нашел в архивах сведения о храме, нарисовал висящую в клубе картину. Другая картина, которую он позже принес освящать – “Чудо Георгия о змие”.

За ужином составляем расписание служб в Каксинвае, впервые вносим в него водосвятные молебны.

На всенощную под рождество Иоанна Предтечи, которую мы служили без объявления, “для себя”, пришли трое: Алексей Петрович и две бабушки. Кто-то еще приходил-уходил, и к моменту помазания в храме оказалось довольно много народу. На нашем крылечке сидит дедушка, подпевает на ектениях. Я приглашаю его в храм, он отвечает: “Нет, мне нельзя, я пьяный”. Позже мне сказали, что зовут его Александр, что он бывший певчий; потом он сидел на крыльце и плакал…

Кажется, мы впервые служим так поздно, когда появляются и темнота, и холод, и комары. Но непривычные эти неудобства почти незаметны; возглас «Слава Тебе, показавшему нам Свет» переносит мысль из храма, таинственно освещенного лишь несколькими свечами и лампадами в алтаре, куда-то в звездное поднебесье, еще более таинственное. Но все кончается, к одиннадцати часам заканчивается и служба.

Объявления, напечатанные только к концу службы, вешать пришлось уже в полной темноте. Возле клуба собралась молодежь – хоть и на дискотеку, а очень тихая, вежливая и без сигарет. Кому-то из наших они даже сказали: “Да живите сколько хотите, мы в другом месте потанцуем”.


7 июля, пятница, Рождество Иоанна Предтечи, день девятый.

В какой-то момент я посчитала: на литургию пришли 26 бабушек. Многие исповедуются не впервые: Великим постом к ним приезжал отец Борис, исповедовал, соборовал, причащал… Впрочем, некоторые смогут причаститься только в воскресенье: не смогли обойтись без “чайку попить”. Водосвятный молебен: странно, здесь почти никто не улыбается, когда батюшка кропит; лица остаются серьезными…

После завтрака возвращаюсь первой, чтобы встретить детей и провести занятие. Не пришел ни один ребенок ни к назначенному времени, ни позже. Конечно, Арык запланирован не был, поэтому “Молитвословы для детей” кончились еще в Большом Сатнуре – но откуда об этом знать детям Каксинвая? Или в первых деревнях они приходили потому, что дорога к школе была им знакома и привычна, а тут мы не в школе расположились? Или у них, в отличие от Арыка и Большого Сатнура, школа такая, что ни на какие занятия их не тянет? Или дело в том, что мы за завтраком слишком долго и горячо спорили, кто и чем с детьми будет заниматься? Или село более богатое и люди в нем более деловые – во главе с председателем строят и наполняют житницы, ни в будни, ни в воскресенье не оставляя себе возможности прислушаться к тихой вести… Одним словом, можно только гадать о том, почему воскресной школы в Каксинвае не было.

Сижу за столиком, люди подходят, что-то покупают. Подъезжает на велосипеде мужчина татарского вида, покупает пять крестиков, уезжает. Подходят дети: “Нет, мы на крещение записаться” или даже: “Нет, мы просто так”.

На то, что мы на сей раз озаглавили “Беседа для взрослых, желающих креститься”, тоже никто не пришел.

Крестится 22 человека, в том числе семьи: одна мать с двумя детьми, другая… Бассейн ставят прямо в храме, отгораживая его простынями. Как обычно, в храм попадаю только к моменту воцерковления, кладу вместе с крестными земные поклоны. После крещения снова торгую, солнце светит прямо в глаза. Подходит мальчик по имени Алекс (и в свидетельстве о рождении Алекс, и крещен, как уверяют, так), после некоторых раздумий выбирает Алексия…

В половине девятого панихида. К батюшке подошла бывшая учительница, спросила, что нужно делать, чтобы восстановить храм; оказывается, есть благотворители, желающие помочь. На завтра назначаем пение акафиста Божией Матери, батюшка их приглашает прийти. В столовую ужинать не пошли, пьем чай в доме священника; на нашем конце стола захватывающий разговор о змеях, крокодилах и прочих славных животных. Хочется восстановить мою “книгу” – тетрадь, по которой именины определяются быстрее. Начала с женских имен.


8 июля, суббота, день десятый.

С утра уже приходят люди – записаться на крещение, попросить отпеть, налить святой воды, приносят картошку, сметану, клубнику, даже масло… После завтрака (в воскресную школу опять никто не пришел) идем купаться: пруд между селом и ржаным полем, на берегу классически красивые березки, ласточки пролетают прямо над головами плывущих…

На обед едим блины со всем, что только можно вообразить, трудно оторваться, не перепробовав всего, но нужно менять Сашу: пока нас не было, приехал автобус, собравший людей из Малой Шабанки, Каксинши, Участка, Кокуя, Канамаша и Буртека (последние ехали к нам на тракторе), и теперь выстроилась огромная очередь желающих записаться на крещение. В результате получился список из восьмидесяти одного человека. Павел подсчитал: за весь поход получается 222 крещенных. И опять крестятся семьями: мама с двумя детьми, мама с тремя… Люди, приехавшие из Малой Шабанки и из других деревень, крестных с собой в основном не привезли – думаю, только благодаря этому я успела дописать свидетельства о крещении. Закончили без десяти шесть, автобус поехал отвозить народ, в шесть начали вечерню. Устали все изрядно, снова отпросились кто купаться, кто в баню. После ужина – акафист Божией Матери отчасти поем, отчасти читаем, чтоб оставить его бабушкам. Вечером ищем среди наших икон образ вмч. Георгия Победоносца, чтобы батюшка подписал икону, принесенную Алексеем Петровичем. А еще печатаем “Царице моя Преблагая”, чтоб бабушки пели после акафиста.


9 июля, воскресенье, день одиннадцатый.

С начала утрени на соседнем крылечке сидел мальчик лет девяти-десяти с младшей сестренкой. Когда я звала их к помазанию, ответил, что бабушка велела сидеть здесь. Пошел, разыскал ее в храме, подошел к помазанию. Позже он осмелел, крутился возле книг, что-то листал, объяснял сестре. В какой-то момент я услышала: “Чтобы из человека вышел дух болезни, нужно как можно громче бить в барабан”. Ну вот оно, наконец-то! Нам наобещали язычества, шаманства, а мы пока, кроме смутных слухов о священной роще в Арыке, ни с чем таким не сталкивались. Неужели я все-таки услышу хоть что-нибудь о местных шаманах? Спрашиваю: “Кто тебе это сказал?” – “Это я в книжке прочитал, “История человечества”.

На литургию автобус привез людей из Малой Шабанки, Большой Шабанки, Кокуя и Буртека. Кажется, вчера село отдыхало; воскресный же день здесь почему-то больше похож на рабочий: мимо храма все время с грохотом и лязгом проезжают какие-то непонятного вида машины. Причащалось 94 человека. Во время водосвятного молебна я вдруг почувствовала и облегчение, и жалость одновременно: все кончается, основные мои обязанности отпадают одна за другой, не будет больше ни крестин, ни торговли, ни воскресной школы, ни разговоров с людьми, ни запивки… Мало того: сейчас даже храм соберут, и больше я его не увижу. Хочется его сфотографировать и в таком ракурсе, и в таком… А еще надо с восьмидесятипятилетней Александрой Николаевной сфотографироваться, которая рассказывает: “Мы маленькие были, ходили помогать, у батюшки работать. А когда мед был, он нам говорил: “Приходите с чашечкам” (sic!). Мы придем с чашечкам, нам полные меда положат… А церква-то сгорела у нас, нарочно подожгли, не давали отхаживать церкву, не разрешил председатель затушить, отгонял. А так хорошо у нас было…”

Обедаем, собираемся, выезжаем в 3.25. Евгений спрашивает: “Вам еще не надоела наша Завятка?” А места проезжаем красивейшие… Вот деревни, из которых привозили людей на службы, в том числе деревня с часовней Святого Духа, к которой сейчас пристраивают алтарь. На Духов день отец Борис приезжал сюда… Вот Арык – родные места; машем проходящим, нам машут в ответ. Евгений обращается к Анатолию: “Посигналь: там едет председатель, к которому в баню ходили. А за рулем у него – Женя, у которого дома отца причащали. А вот едет учитель начальной школы, у которого дома кино смотрели…” Дожди отошли, и теперь крестить можно было бы и в пруду: там, где к воде удобный спуск, уже не гремит водопад.

Едем быстро: торопимся на паром в 16.40. На дороге встречаем жену Евгения с Ириной из Арыка – той, которая дольше и внимательнее других смотрела книги, мно-ого покупала; мне тогда захотелось предложить ей что-то большее, чем брошюры, и я вынесла немногочисленный у нас “Закон Божий” – она оценила его с первого взгляда… На паром мы успели, там с ними и сфотографировались. А вот фамилию дивной этой Ирины я сразу забыла – как только она имела неосторожность сказать мне, что легко запоминается. Вот теперь и ломаю голову: Петрова или Павлова? Впрочем, она еще сказала, что фото можно и Евгению Сафронову послать. Нам опять повезло: кассирша на пароме из прихожан отца Бориса, мы снова едем бесплатно.

Вскоре после парома бензин кончился; мы развеселились, начали толкать автобус, чтоб он поехал с горки, потом ловили кого-нибудь с бензином… Наши орлы начали разминать затекшие конечности; что не осталось без внимания: не прошло и минуты, как к нам подъехал наряд милиции…

Высадили Евгения; Ксюша попросила его сказать что-нибудь в камеру на прощанье. Он процитировал: “По тому узнают, что вы Мои ученики, если любовь будете иметь между собою”…

Через пять минут после прощания с Евгением увидели на дороге отца Бориса – прекрасная встреча, прекрасное завершение поездки. Отец Александр кратко рассказывает ему о результатах, говорит и о “крещенных” в клубе Большого Сатнура. Оказывается, отец Борис этого Андрея знал: тот ездил по деревням, крестил и отпевал, увещаний не слушал, а кончил плохо – зарезали его…

Обмениваемся адресами, отец Борис остается на дороге, мы едем дальше. В Татарии с нами нежно попрощалась радуга – наверное, одна из трех, встречавших нас десять дней назад. Ночлег попытались найти на Свияге, но только потеряли время на экскурсию под мостом – место не понравилось. Глядя на карту, опасались, что ночевать придется “среди долины ровныя”, без топлива и укрытия; однако около половины десятого попалось прекрасное место: покос, березки, земляника, прозрачный ручей… А после вечернего правила, в довершение всего, еще и яркий-яркий зеленый светлячок…


10 июля, понедельник, день двенадцатый и последний.

Подъем в шесть, старт в девять. Как приятно окинуть взглядом гостеприимную стоянку, мысленно попрощаться с милой полянкой, поблагодарить за красные ягоды, быстрый ручей и душистое сено – и обнаружить одиноко стоящий на нем забытый рюкзак… Приятно покупать по дороге клубнику и огурцы, петь “Многая лета” нашим потрясающим поварихам, Елене и Ольге, после последнего обеда в сосновом лесу, приятно снова удивляться, пересекая по нескольку раз и Казанку, и Клязьму…

Вечером, когда спать было уже невмоготу, а читать темно, все начали обсуждать планы на сегодня: что делаем после молебна, кто у кого ночует. Посматриваю на часы, немножко волнуюсь: хочется и на молебен, и на разгрузку автобуса, и домой успеть, и на Соловки. Батюшка благословляет ехать прямо на вокзал.

В Балашихе высадили Максима, в 23.30 на Таганке – меня. Откуда звонить маме? Будет ли билет? С рюкзаком не побегаешь, и все же тороплюсь изо всех сил.

Оказалось, что поезд мой в 1.17, и билет для меня был, и досталось мне отдельное купе, и до самой Кеми ко мне никого не подсадили – чтобы я могла в спокойном одиночестве превратить краткие наброски, на которые только и хватало времени в эти благодатные дни, в сей дневник, дописанный мною уже на Соловках…


Твоих благодеяний и даров туне,
яко раби непотребнии, сподобльшеся, Владыко,
к Тебе усердно притекающе, благодарение по силе приносим…

le="text-align:justify;text-indent:42.55pt">Дорога в Каксинвай оказалась удивительно красивой, хотя автобусу, наверное, не очень нравились рытвины и лужи. Бывалые миссионеры обсуждают планы поездки в Синегорье, изучают на карте возможные маршруты, подключая батюшку, который с азартом начинает решать геометрическо-географические задачки; новички, лишь понаслышке знающие об этом чудесном месте, предпочитают вовремя попасть в Москву и наседают на отца Александра с другой стороны...

В Каксинвае автобус остановился на центральной площади, между “Домом культуры” (его тут все, разумеется, называют клубом, а еще прибавляют, что раньше он был домом священника) и сельсоветом. Встретили нас семь бабушек, вставшие солидным таким полукругом. Первое, что мы узнали об этом селе, это то, что здесь был храм, который сгорел в 1931 году. Кое-кто из стоящих передо мною был в этом храме крещен. Разумеется, я сразу спрашиваю, как храм назывался – бабушки не знают, начинают перебирать имена тех людей, которых бы можно об этом спросить. Вспоминают Алексея Петровича, который нашел изображение этого храма в каких-то то ли губернских, то ли епархиальных ведомостях, срисовал, теперь картина висит в клубе, кажется, там и название написано. Понятно, что в клуб мне хочется попасть как можно скорее.

Как переводится слово “Каксинвай”, бабушки не знают, предполагают, что это удмуртское название.

Подходит отец Александр, звонивший в Синегорье: там сейчас сенокос в полном разгаре, в селе народу осталось совсем немного – человек десять бабушек, так что на службу почти никто не придет, ехать не к кому. Рассказываем ему о том, что здесь был храм, он говорит: «Наверное, в честь Успения или в честь Рождества Богородицы»… Приходит председатель, открывает клуб, я бегу к картине, на ней изображена большая красивая деревянная церковь с подробной историей.

«В 1894 году жители деревни Каксинвай Малмыжского уезда подали прошение об открытии у них своего прихода, поскольку из-за дальнего расстояния ездить в другие места было непросто. Приход с центром в селе Каксинвай открыли по указу Синода от 4 сентября 1895 года и определению Вятской епархии от 4 сентября 1900 года. Всего в приходе в 1916 году насчитывалось 766 дворов, в которых жили 2501 мужчин и 2564 женщины. Русские из общего числа жителей составляли 2968 человек, удмурты – 1695, марийцы – 402.

 Деньги на постройку в Каксинвае церкви собрали всем миром.  Деревянная Рождество-Богородицкая церковь была построена на каменном фундаменте в 1899 году. В одном комплексе с ней находилась и деревянная колокольня. Крышу церкви покрыли железом, стены обшили тесом, покрасив снаружи и изнутри масляной краской.

 Внутреннее убранство церкви было небогатое. Не хватало подсвечников. Обычных в такого рода зданиях напрестольного Евангелия и меднозлаченного (или посеребренного) ковчега не было совсем.

 Зато библиотека насчитывала 127 томов светских книг, не говоря уже о служебных, которые безвозмездно были присланы в Каксинвай Синодом по прошению служителей. Освящение однопрестольной церкви во имя Рождества Пресвятой Богородицы состоялось 10 октября 1900 года.

В 1916 году в селе насчитывался 41 двор. Земская школа в Каксинвае была открыта еще в 1896 году. /…/

В 1938 году церковь в Каксинвае сгорела…»

 Среди многих-многих пожертвованных нам икон, в основном маленьких и бумажных, была всего одна большая, на дереве, покрытая лаком, в прекрасном состоянии – икона Рождества Богородицы. Уже несколько раз в Арыке и Большом Сатнуре приходила мне в голову мысль отдать ее тем, кто просил крупных икон, подарить тем, кто нас встречал и кто нам помогал, – но она ехала сюда…

Да и вообще удивительная это вещь – коробка собранных прихожанами икон. Иконы из нее продаются, дарятся, время от времени создается впечатление, что уже ничего в ней не осталось, но вот пятый, десятый человек что-то просит, я начинаю искать безо всякой надежды – и вдруг оказывается, что есть именно Неопалимая Купина, или “чтоб много святителей”, или нужного размера икона Спасителя… Впрочем, чаще просят именные иконы (зря мы их не закупили) или что-то неопределенное: “для здоровья”, “в дорогу” или даже “от давления”.

Когда поставили храм, вымыли полы в клубе и сели на крылечке, появился человек на мотоцикле, обогнул с запада храм, остановился рядышком: “Здравствуйте, молодежь! Что за шатер? Представление будет?” Отец Александр отвечать ему не стал, спросил имя. Оказался это Алексей Петрович Пирогов, председатель общества инвалидов и ветеранов войны. Воевал “и в химии, и с катюшей, и на танках”, мотоцикл свой собрал лет сорок назад, с тех пор на нем ездит. Это он нашел в архивах сведения о храме, нарисовал висящую в клубе картину. Другая картина, которую он позже принес освящать – “Чудо Георгия о змие”.

За ужином составляем расписание служб в Каксинвае, впервые вносим в него водосвятные молебны.

На всенощную под рождество Иоанна Предтечи, которую мы служили без объявления, “для себя”, пришли трое: Алексей Петрович и две бабушки. Кто-то еще приходил-уходил, и к моменту помазания в храме оказалось довольно много народу. На нашем крылечке сидит дедушка, подпевает на ектениях. Я приглашаю его в храм, он отвечает: “Нет, мне нельзя, я пьяный”. Позже мне сказали, что зовут его Александр, что он бывший певчий; потом он сидел на крыльце и плакал…

Кажется, мы впервые служим так поздно, когда появляются и темнота, и холод, и комары. Но непривычные эти неудобства почти незаметны; возглас «Слава Тебе, показавшему нам Свет» переносит мысль из храма, таинственно освещенного лишь несколькими свечами и лампадами в алтаре, куда-то в звездное поднебесье, еще более таинственное.  Но все кончается, к одиннадцати часам заканчивается и служба.

Объявления, напечатанные только к концу службы, вешать пришлось уже в полной темноте. Возле клуба собралась молодежь – хоть и на дискотеку, а очень тихая, вежливая и без сигарет. Кому-то из наших они даже сказали: “Да живите сколько хотите, мы в другом месте потанцуем”.

 

7 июля, пятница, Рождество Иоанна Предтечи, день девятый.

В какой-то момент я посчитала: на литургию пришли 26 бабушек. Многие исповедуются не впервые: Великим постом к ним приезжал отец Борис, исповедовал, соборовал, причащал… Впрочем, некоторые смогут причаститься только в воскресенье: не смогли обойтись без “чайку попить”. Водосвятный молебен: странно, здесь почти никто не улыбается, когда батюшка кропит; лица остаются серьезными…

После завтрака возвращаюсь первой, чтобы встретить детей и провести занятие. Не пришел ни один ребенок ни к назначенному времени, ни позже. Конечно, Арык запланирован не был, поэтому “Молитвословы для детей” кончились еще в Большом Сатнуре – но откуда об этом знать детям Каксинвая? Или в первых деревнях они приходили потому, что дорога к школе была им знакома и привычна, а тут мы не в школе расположились? Или у них, в отличие от Арыка и Большого Сатнура, школа такая, что ни на какие занятия их не тянет? Или дело в том, что мы за завтраком слишком долго и горячо спорили, кто и чем с детьми будет заниматься? Или село более богатое и люди в нем более деловые – во главе с председателем строят и наполняют житницы, ни в будни, ни  в воскресенье не оставляя себе возможности прислушаться к тихой вести… Одним словом, можно только гадать о том, почему воскресной школы в Каксинвае не было.

Сижу за столиком, люди подходят, что-то покупают. Подъезжает на велосипеде мужчина татарского вида, покупает пять крестиков, уезжает. Подходят дети: “Нет, мы на крещение записаться” или даже: “Нет, мы просто так”.

На то, что мы на сей раз озаглавили “Беседа для взрослых, желающих креститься”, тоже никто не пришел.

Крестится 22 человека, в том числе семьи: одна мать с двумя детьми, другая… Бассейн ставят прямо в храме, отгораживая его простынями. Как обычно, в храм попадаю только к моменту воцерковления, кладу вместе с крестными земные поклоны. После крещения снова торгую, солнце светит прямо в глаза. Подходит мальчик по имени Алекс (и в свидетельстве о рождении Алекс, и  крещен, как уверяют, так), после некоторых раздумий выбирает Алексия…

В половине девятого панихида. К батюшке подошла бывшая учительница, спросила, что нужно делать, чтобы восстановить храм; оказывается, есть благотворители, желающие помочь. На завтра назначаем пение акафиста Божией Матери, батюшка их приглашает прийти. В столовую ужинать не пошли, пьем чай в доме священника; на нашем конце стола захватывающий разговор о змеях, крокодилах и прочих славных животных. Хочется восстановить мою “книгу” – тетрадь, по которой именины определяются быстрее. Начала с женских имен.

 

8 июля, суббота, день десятый.

С утра уже приходят люди – записаться на крещение, попросить отпеть, налить святой воды, приносят картошку, сметану, клубнику, даже масло… После завтрака (в воскресную школу опять никто не пришел) идем купаться: пруд между селом и ржаным полем, на берегу классически красивые березки, ласточки пролетают прямо над головами плывущих…

На обед едим блины со всем, что только можно вообразить, трудно оторваться, не перепробовав всего, но нужно менять Сашу: пока нас не было, приехал автобус, собравший людей из Малой Шабанки, Каксинши, Участка, Кокуя, Канамаша и Буртека (последние ехали к нам на тракторе), и теперь выстроилась огромная очередь желающих записаться на крещение. В результате получился список из восьмидесяти одного человека. Павел подсчитал: за весь поход получается 222 крещенных. И опять крестятся семьями: мама с двумя детьми, мама с тремя… Люди, приехавшие из Малой Шабанки и из других деревень, крестных с собой в основном не привезли – думаю, только благодаря этому я успела дописать свидетельства о крещении. Закончили без десяти шесть, автобус поехал отвозить народ, в шесть начали вечерню. Устали все изрядно, снова отпросились кто купаться, кто в баню. После ужина – акафист Божией Матери отчасти поем, отчасти читаем, чтоб оставить его бабушкам. Вечером ищем среди наших икон образ вмч. Георгия Победоносца, чтобы батюшка подписал икону, принесенную Алексеем Петровичем. А еще печатаем “Царице моя Преблагая”, чтоб бабушки пели после акафиста.

 

9 июля, воскресенье, день одиннадцатый.

С начала утрени на соседнем крылечке сидел мальчик лет девяти-десяти с младшей сестренкой. Когда я звала их к помазанию, ответил, что бабушка велела сидеть здесь. Пошел, разыскал ее в храме, подошел к помазанию. Позже он осмелел, крутился возле книг, что-то листал, объяснял сестре. В какой-то момент я услышала: “Чтобы из человека вышел дух болезни, нужно как можно громче бить в барабан”. Ну вот оно, наконец-то! Нам наобещали язычества, шаманства, а мы пока, кроме смутных слухов о священной роще в Арыке, ни с чем таким не сталкивались. Неужели я все-таки услышу хоть что-нибудь о местных шаманах? Спрашиваю: “Кто тебе это сказал?” – “Это я в книжке прочитал, “История человечества”.

На литургию автобус привез людей из Малой Шабанки, Большой Шабанки, Кокуя и Буртека. Кажется, вчера село отдыхало; воскресный же день здесь почему-то больше похож на рабочий: мимо храма все время с грохотом и лязгом проезжают какие-то непонятного вида машины. Причащалось 94 человека. Во время водосвятного молебна я вдруг почувствовала и облегчение, и жалость одновременно: все кончается, основные мои обязанности отпадают одна за другой, не будет больше ни крестин, ни торговли, ни воскресной школы, ни разговоров с людьми, ни запивки… Мало того: сейчас даже храм соберут, и больше я его не увижу. Хочется его сфотографировать и в таком ракурсе, и в таком… А еще надо с восьмидесятипятилетней Александрой Николаевной сфотографироваться, которая рассказывает: “Мы маленькие были, ходили помогать, у батюшки работать. А когда мед был, он нам говорил: “Приходите с чашечкам” (sic!). Мы придем с чашечкам, нам полные меда положат… А церква-то сгорела у нас, нарочно подожгли, не давали отхаживать церкву, не разрешил председатель затушить, отгонял. А так хорошо у нас было…”

Обедаем, собираемся, выезжаем в 3.25. Евгений спрашивает: “Вам еще не надоела наша Завятка?” А места проезжаем красивейшие… Вот деревни, из которых привозили людей на службы, в том числе деревня с часовней Святого Духа, к которой сейчас пристраивают алтарь. На Духов день отец Борис приезжал сюда… Вот Арык – родные места; машем проходящим, нам машут в ответ. Евгений обращается к Анатолию: “Посигналь: там едет председатель, к которому в баню ходили. А за рулем у него – Женя, у которого дома отца причащали. А вот едет учитель начальной школы, у которого дома кино смотрели…” Дожди отошли, и теперь крестить можно было бы и в пруду: там, где к воде удобный спуск, уже не гремит водопад.

 Едем быстро: торопимся на паром в 16.40. На дороге встречаем жену Евгения с Ириной из Арыка – той, которая дольше и внимательнее других смотрела книги, мно-ого покупала; мне тогда захотелось предложить ей что-то большее, чем брошюры, и я вынесла немногочисленный у нас “Закон Божий” – она оценила его с первого взгляда… На паром мы успели, там с ними и сфотографировались. А вот фамилию дивной этой Ирины я сразу забыла – как только она имела неосторожность сказать мне, что легко запоминается. Вот теперь и ломаю голову: Петрова или Павлова? Впрочем, она еще сказала, что фото можно и Евгению Сафронову послать. Нам опять повезло: кассирша на пароме из прихожан отца Бориса, мы снова едем бесплатно.

Вскоре после парома бензин кончился; мы развеселились, начали толкать автобус, чтоб он поехал с горки, потом ловили кого-нибудь с бензином… Наши орлы начали разминать затекшие конечности; что не осталось без внимания: не прошло и минуты, как к нам подъехал наряд милиции…

Высадили Евгения; Ксюша попросила его сказать что-нибудь в камеру на прощанье. Он процитировал: “По тому узнают, что вы Мои ученики, если любовь будете иметь между собою”…

Через пять минут после прощания с Евгением увидели на дороге отца Бориса – прекрасная встреча, прекрасное завершение поездки. Отец Александр кратко рассказывает ему о результатах, говорит и о “крещенных” в клубе Большого Сатнура. Оказывается, отец Борис этого Андрея знал: тот ездил по деревням, крестил и отпевал, увещаний не слушал, а кончил плохо – зарезали его…

Обмениваемся адресами, отец Борис остается на дороге, мы едем дальше. В Татарии с нами нежно попрощалась радуга – наверное, одна из трех, встречавших нас десять дней назад. Ночлег попытались найти на Свияге, но только потеряли время на экскурсию под мостом – место не понравилось. Глядя на карту, опасались, что ночевать придется “среди долины ровныя”, без топлива и укрытия; однако около половины десятого попалось прекрасное место: покос, березки, земляника, прозрачный ручей… А после вечернего правила, в довершение всего, еще и яркий-яркий зеленый светлячок…

 

10 июля, понедельник, день двенадцатый и последний.

Подъем в шесть, старт в девять. Как приятно окинуть взглядом гостеприимную стоянку, мысленно попрощаться с милой полянкой, поблагодарить за красные ягоды, быстрый ручей и душистое сено – и обнаружить одиноко стоящий на нем забытый рюкзак… Приятно покупать по дороге клубнику и огурцы, петь “Многая лета” нашим потрясающим поварихам,  Елене и Ольге, после последнего обеда в сосновом лесу, приятно снова удивляться, пересекая по нескольку раз и Казанку, и Клязьму…

Вечером, когда спать было уже невмоготу, а читать темно, все начали обсуждать планы на сегодня: что делаем после молебна, кто у кого ночует. Посматриваю на часы, немножко волнуюсь: хочется и на молебен, и на разгрузку автобуса, и домой успеть, и на Соловки. Батюшка благословляет ехать прямо на вокзал.

В Балашихе высадили Максима, в 23.30 на Таганке – меня. Откуда звонить маме? Будет ли билет? С рюкзаком не побегаешь, и все же тороплюсь изо всех сил.

 Оказалось, что поезд мой в 1.17, и билет для меня был, и досталось мне отдельное купе, и до самой Кеми ко мне никого не подсадили – чтобы я могла в спокойном одиночестве превратить краткие наброски, на которые только и хватало времени в эти благодатные дни, в сей дневник, дописанный мною уже на Соловках…

 

Твоих благодеяний и даров туне,
яко раби непотребнии, сподобльшеся, Владыко,
к Тебе усердно притекающе, благодарение по силе приносим…